И, когда я был мал, ты учил меня своей
дороге двадцать один...
Б. Гребенщиков
О проекте
Авторы и произведения
ПРОИЗВЕДЕНИЯ
Поэзия
Проза
Переводы
Критика
Александр ВоеводенкоЗаповедь радости
Поэма
Эту поэму впору читать,
Лежа на мокром асфальте
С парою целых костей,
Из-под капота.
Или когда перестанут играть
Телом твоим - только представьте! -
Волны, и у случайно нашедших тебя людей
К горлу подступит рвота.
Или кричащей
И бьющейся судорогой, позабыв страх и стыд,
Путаясь в проводах, искрами обильно кровоточащих,
Читать ее, читать навзрыд
Под запах горелого мяса.
И потом, час за часом.
Или же отдельной от тела головой,
От рельсов под насыпь скатившись задорно,
Или где-то, в одной африканской стране,
освободив, наконец, от себя конвой,
Остатками лица выблевывая слова упорно,
Или в стерильной палате, подыхая от рака,
Или из того, что только что было самолетом,
или из гильотины метро,
Или с места случайной и быстрой драки,
Или из автобуса с вывороченным взрывом нутром...
Но не в подробностях соль,
Просто читать ее в добром здравии,
На сытый желудок
и с полным карманом -
нет хуже дурного тона.
Живым не понять
никогда,
никогда,
как и кого бы они ни славили.
И читать надо так,
чтобы ничего слышно не было,
кроме оголенного истошного стона!
И только те, кто посередине между жизнью и смертью,
Или кто вдруг оказался там, или еще сходит с ума от боли,
Застряв где-то в, или промеж…
Кто оказался в бессвязной, бездарной роли,
Поверьте,
Только они могут прочесть без фальши
Поэму О Том, Как Прекрасно Жить,
И О Том, Что Обязательно Надо
Жить Дальше.
Сумерки
Только-только распускаются сумерки,
Теплеют тона холодные…
И небесный звучит орган,
Мягко, свободно…
И все беззащитно, изломанно свято.
И я на прямой линии с Богом,
И куда-то
В небо огромное, белое
ведет грязная, вся в мутных зеркалах
дорога.
И небом тем же, высоким, жутким
своим простором
Наполнены те зеркала.
И от земли отрывает вступающим хором…
Печаль – прошла.
Тоска – прошла.
Прошла тревога.
И в ослепительном неба
бездонном, бездомном
куполе –
перья
и перья
летят…
Время наше отсчитывают…
Как будто пришел сезон,
И те, крылатые, белые,
Грязи и злобе мстя,
Меняют своих крыльев тон,
От макушек
до щиколоток…
От небесных оттолкнувшись притолок,
Расправляют их, рассыпаются, дробятся…
И слышен звон,
далёко слышен...
Из меди
небесной
выколоток…
* * *
Сегодня колодцы домов
Направлены только вверх.
К теплому вымени
черноглазых небесных коров
Беззащитно прильнул человек.
Изныв, исстрадавшись,
избегавшись,
Изоравшись, затершись во льдах,
Исколотившись в ритмах,
дерганых, ломаных, бешеных,
Он вползает в ночь, без лица и одежды,
С собственным сердцем в руках.
И ночь принимает, конечно,
Морозна и звучно-ясна.
И прижимает к теплому небу и звездам бесконечно нежно
Человека, лишенного сна.
И сердце вставляет на место
Без всяких там хирургических штук.
И становится человеку и невестой,
и матерью,
Обладательницей четырех
таких нужных рук.
И под утро человек засыпает крепко,
И улыбка
собирает и склеивает
разбитое днем лицо.
И человек становится будто мягким и преданным
глиняным слепком
Теплоты и добра.
И все хорошо.
...А утром в колодцах -
пляс,
Славный северный степ
вприсядку!
И по стеночкам
щербатым,
по карнизам и трубам,
Играя и звонко смеясь,
Заливается солнечный свет.
Сладко!
Древние боги.
Как-то все путано, как-то все странно,
И ветер пыльный качает ставни,
Как ребенка
На усталых, но мягких руках...
И только всезнающие тучи
Ползут обреченно по темной небесной круче:
Так суждено.
Все, все, все - одно...
И сиреневый город, тихий, густеет,
И ветром теплым захлебывает...
И чем-то особым веет,
Незнакомым...
Искомым...
И вот уже ночь
Тишину застелила над домом.
И только видно сквозь рваные дыры
В ватной завеси облаков
Руки мира, сердце мира,
Печаль серебряную древних богов
На обрывах туманных лугов.
И остается им только одно:
Сидеть на краюшке, свесив ноги,
Смотреть из лохмотьев туманных,
осеребренных круглой луной,
Вниз, на сплетающиеся узлами дороги...
Сеточкой тонких морщин земли.
Это старость, любимые, бедные боги...
Трижды о…
1.Раз первый
Я не люблю ни демонов, ни тьмы,
Ни ладана, ни капель воска,
Всегда казались слишком плоски
И кривы
Мне тени, жрущие друг дружку
В утробе каменной церквИ.
Увы,
Я не способен поклоняться,
Я слышу только уханье совы
И в проповеди батюшки, и в речи святотатца…
Мне кажется, способен я влюбляться
Лишь только в Бога скошенной травы,
И запахов в вечернем поле,
И хвои запаха, и запаха сгорающей листвы,
И бесконечной, бесконечной
Думной доли
Простершихся проселочных дорог,
Вечерней теплой пыли их
Посередине августа…
Так только, вечен и влюблен,
Я продолжаю перед Ним склоняться,
Я продолжаю по Его любви
слоняться,
Как радостью Его, так и Его печалью
поражен.
2.Раз второй.
Мансарда.
Окошко наклонное,
небо периной
и по стеклу
змеятся
реки.
Без устья и дна,
Без устали и без сна
Смеяться.
А истоки - в небе.
Трубы водосточные рыдают,
содрогаются, распустили нюни!
Бедные, выворачивает их
этим недозрелым июнем.
И где-то по самой середи пелены
проступают уже разноцветные полосы...
И рассыпается по ступенькам крыш
Барабанная дробь.
Так и ждешь, что сейчас глашатай
Прокричит с перекрестка поставленным голосом:
"Прошу любить и жаловать!,
Ваш
Господь."
И тот выглянет из-за облака,
бородатый, седой и ласковый,
подмигнет, скорчит гримасу
и спросит:
"Дети мои,
что вам подать на сладкое?"
3. Раз последний
Ну что же ты скучился
В коробке двери,
Как будто зверем лесным пришел,
а не гостем?
Беспорядочный, заснеженный,
заметенный,
Сама нерешительность,
Отлитая в мясе и кости.
Проходи. Только выключи свет.
Сделай все, что я сделал сам бы.
Ты ведь знаешь. А разве нет?
Проходи скорей,
Только приглуши весь холодный свет,
И от звезд, и от лампы.
Уже поздно. Сегодня уже никуда не пойдем.
Снегом завалены софиты и рампы,
и зрители…
И ночь такую вот – днем с огнем.
Ночь такая – на большого любителя.
А на улице – хлопья, и хлопья, и дом…
Фонари разбросаны…
И на улице холодно, а под фонарями тепло,
Наверное, оттого,
Что они вдоль дороги цепочкой –
Как дети на Рождество:
Затаили дыхание, окружили,
и как будто бы защищают
взрослых.
И небо…
Небо – отдельный разговор.
И, вроде бы,
темень,
и, вроде бы,
совсем ничего,
Только белые звездные космы…
Но – слышишь? чувствуешь
- откуда-то изникого
Руки сухие протягивает Космос.
Вот здесь от лампного света тепло
И густо.
А там – только пыль, - сколько же, сколько же намело! –
И безжалостно холодное Пусто.
Не страшно, а?
А с небом, знаешь,
очень, порой, бывает туго.
Выскобленное,
опрокинутое,
как чашка выпитая…
И ни звука оттуда,
ни слова,
ни взгляда
не выметет…
И не надо вносить ни бестелесых икон,
Ни кровожадных идолов…
Как сказал один,
немец и доктор,
«Мы все здесь только для того,
чтобы помочь друг другу
пройти через это,
что бы это ни было».
Заповедь Радости.
Бывает так, что ночь цветет,
Сквозь пряный запах,
и вкус,
и звезды в лужах
Я слышу как трава растет,
Наверх-натужно, Насквозь-наружу!
Бывает так, что лед идет,
И тают глыбы,
И грязно-снежный переход,
И сны как рыбы,
Молчат и смотрят,
глотают воду,
Земля черна,
Жирна, сладка
и новорожденно сильна,
И ходят по три,
И греют голос,
Сквозь влажный воздух
Чтоб закричать:
"Вода приходит!
Вода приходит!
Уносит трупы
Трех месяцев!
Травы и листьев!
И Новых ГОдов!
Пусть бурой пеной
Взойдет она!
И пропитает
Живую землю
Всей мертвячиной!
Ничто не зря!
На старых трупах
Зеленой силой
Взойдет, набухнет
ВЕС-НА! ВЕС-НА!"
И все по кругу,
И все во круге,
Растет и пухнет,
Чтоб умереть.
Чтоб пряный запах,
Насквозь-наружу,
И сила брызжет,
А дальше - смерть.
И только так
Живет Заповедь Радости,
Единственная Заповедь на все Времена.
© Идея и разработка: Алексей Караковский & студия "WEB-техника".
По всем вопросам обращаться admin@knigoizdanie.ru.