дешево - сруб бани из бревна - srub-b.ru портфолио;Проститутки Владивостока;Проститутки Владимира;регистрация нового ооо;Индивидуалки ТюмениЖертва церковных сепаратистов, Форум ветеранов* info

НОВОСТИ ЛИТЕРАТУРЫ

06.02.12. Драматург Владимир Голышев выступил с идеей провести "Пушкинский флэшмоб" 10 февраля 06.02.12. На Кубе пройдёт XXI Международная книжная ярмарка 06.02.12. Писатель Леонид Каганов выступил с памфлетом "Почему я буду голосовать за Гитлера" 06.02.12. Прошла презентация двухтомника мемуаров Фиделя Кастро 06.02.12. В архивах Станислава Лема нашлась потерянная писателем пьеса о Сталине

05.02.12. Король Саудовской Аравии организует литературную конференцию 05.02.12. Во Вьетнаме прошёл Десятый ежегодный день поэзии 05.02.12. Лауреатом премии имени Казакова за 2011 год стал писатель Николай Кононов 05.02.12. Отчёт о конвенте «Басткон»: Леонид Каганов собирает урожай призов 04.02.12. Пять лет без Ильи Кормильцева

Александра Закирова

Тактильный голод

Тактильный Голод

Я же долбаный кинестетик, мне подавай порельефнее кружку, а в кружке горячий чай; мне бы только зарыться носом, уткнуться лбом, и шептать – хоть чужой, но знаком же, знаком, знаком; мне бы руку в мешок с крупою и там забыть; я из тех, кто касанием лёгким здоров и сыт; я из тех, кто, нащупав под свитером тонкий шрам, сладко морщится; я вообще-то поклонник травм, швов, царапин и лёгкой небритости; у меня пальцы голодны, и настолько, что аж звенят, их бы в бархат бы синий, в глину бы, в пластилин, в мякоть персичную, в айвовую – хоть один; их пустить в экспедицию, в пешую, в кругосвет, вот они огребли веселий бы и побед, вот вернулись они б истёртые, с ломотой, но зато не кусала больше б их, но зато не трепала бы хвост котовий, как чётки, не топила б себя ни в ванной и ни в вине. Я же долбаный кинестетик, и вместо слов пальцы душат запястья, молча, до синяков.



Память

Ночь духмяна, прозрачна, скрипична, зоряна – хоть иголочки собирай. Сколько памяти, милый, во мне заморено – можно строить отдельный рай, где любое поле, а пусть и Марсово, всё в венериных башмачках, где со мной не враждуют, не спорят классово, и где я всемогущий маг. Сколько линий жизни, смеясь, проспорила – ты попробуй-ка посчитай, сколько окон мной навсегда зашторено – возводить можно целый край, да с театрами, барами, звукозаписью, с пивоварней и площадьми. В том краю далёком ходить непарами будет принято меж людьми, и не помнит мозг, ни одна извилина, что такое любовь и смерть. А какое было бы изобилие, если память напрочь стереть!
Куда хочешь шествуй, бесчинствуй, радуйся, кого хошь вызывай на бой там, где память себя удалила начисто,

но оставила запах твой.




***

Вечер пахнет анисовой, чаем, но только не.
Пять копеек, своих, но невставленных, руки жгут.
Начинай же плясать от гвоздика на стене -
Ибо кончится всё на ней. То есть рядом. Тут.

Здесь кончается всё. То есть всё вообще. Кровать
Исскучалась по свежевдавленной простыне.
Затупив себе сердце, станешь уже писать
О погоде, еде, бактериях. Только не.



Надежда

Надежда уходит последней, но оттого и мучается дольше прочих иных, чешет под гипсом, лижет ожог кривой, просит убрать глюкозу и вставить стих, спрашивает, – когда раздавали мозг, сердце, стальные нервы, кураж и прыть, где я была, – и требует новых доз, и за нехватку станет меня пилить, рашпилем слой за слоем с меня снимать, гранить меня, уродовать мне резьбу… О, как хотелось веровать, обнимать, как не хотелось ей вылетать в трубу! Зябко надежде, - я разведу титан, пончо зелёное дам с своего плеча. Шепчет надежда: «Хоть положи капкан там, на дороге жёлтого кирпича. Доброй охоты». Как мне вести отлов?! Мне и зубов недостанет кого убить, пусть ради сердца, смелости и мозгов. Мой дорогой, ну как я могла забыть, где тот комод с носочками Долли Гейз? Сколько зажмёшь их в правой, когда, гребя палкой от эскимо, я останусь здесь

и позову тебя?


В Дневник

Любовь бесконечна, зажми её в кулаке.
Чувствуешь что-нибудь, кроме боли в руке?
© Симамура


Стали чернее очи, короче дни,
суше мне нынче, звонче, куда ни ткни -
тоньше, комраде, морок. Мне дали дан -
чувствую тремор в пальцах - там, где всегда
был то ли меч джедайский, а то бокал,
это ли не хвалёный девятый вал,
балл ли девятый, сказочка от Рушди?
Тише. Укройся, заройся. Не спи и жди.
Веришь, когда я лишку хватить боюсь,
трушу, в фальцет срываюсь и в "Здравствуй, грусть",
я, памятуя о третьем о колоске,
чувствую что-то, кроме боли в руке.



О Мироустройстве

Собственно, всё, что знаю об этом мире,
мало того, что встанет в одной квартире,
мало того, что влезет в мои лёгкие, пусть и будет грудину мне распирать,
между линиями на левой змеиться станет, не дав измять,
сядет на краешке лопасти вертолета Lego,
пусть в нём историй уйма а-ля Гальего,
всё это укладывается в рассказ девушки с кожей оливковой, с тонкой шеей

о том, как бабушка её когда-то ела ежей.



Тебе

Речь твоя, мятая, мята, лаванда и бергамот, хворь, если речью запить, на раз-два пройдёт, выйди из сумрака норки, зонтом коли, но не молчи. Выворачивайся, юли, но не молчи, заговаривайся, теряй папочку с текстом, замучай меня, замай, «Шо це?» - «Так я выкаблучиваюсь, пою», так ты заводишь душеньку-то мою, речь свою лепишь, и слепок весь как по мне, вот она, зарисовочка при Луне - жёлтой, сивушной, с хаером, в казаках, ах, я ходить училась бы на руках, ах, я стоять училась бы на ушах, дело, конечно, швах. Дело в швах: стежком крупным, да свёрнутым с грифа напрочь колком я прошиваюсь речью, как ткань повест., как прошивают в фильме «Килл Билл» невест, ходит по мне, как Зингер, перо, словцо.

Дай же мне силы взглянуть в твоё лицо.



Другое Посещение

М. Щербакову


Входи, входи, в дому скрипит всего одна половица,
Седьмая от порога, тридцать первая от постели.
Её поднимешь, скажешь детворе в окно, чтоб свистели,
Возьмёшь предмет и подойдёшь ко мне, но тссс! Я та птица,
Которая гнезда не покидала век и год, норный ящер,
Ступай неслышно, не спугни смотри моих уховёрток,
Их вальс и так сбивается с рисунка, лапки натёрты,
Но среди этих пыльных покрывал, портьер нет их слаще.
Переступай через пучки волос, не видь украшений,
Не трогай этот ядовитый куст и тот. Раз сегодня
Ты там, где не был до тебя никто года, - не был, вроде -
Мы обойдёмся без рукопожатий и без вступлений.
Тебя, тебя я ждал среди перин, блондин влажногубый,
Сожми теперь вот эту рукоять, поближе, построже,
По ней идут декоративный хмель, душистый горошек,
Когда по ней же я взойду наверх, поймёшь,
что я убыл.



31 августа

Я залегла на дно, как камень, таймень застылый, смотрю оттуда, скалясь, то ли грозя. Им - мама раму мыла, мне - в печень вилы, и в эти бантики мне нельзя. Праздник-то мной потрачен, пусть анемичный, пусть школу терпят лишь дураки, пусть у меня теперь Inside-Intel личный, и секс отличный, и я умею давать пинки.

Мне не чужой каравай, но хотя бы шмат бы, на кой смотрю, да, разинув рот, детки, как та из «Жатвы», сжимают бритвы и знают, кто там во мне живёт. Челюстно-лицевыми дрожи как цуцик, котёнок, мышь, двадцать с хвостом – рефлексируй и миазмируй, и стой ненужная, злая, слышь – помнишь, верх белый, низ безупречно чёрный, отгладить вечером, вешалка-заяц, лак. Девочки из «Звонка», азиатские, тошнотворные, знают и видят, что там во мне не так, знают и видят, ножкой портфели трогают и поправляют колготки в уборной, и в принципе знают, что Богу, конечно, Богово, но претендуют на это одни они.

Только им дайся – и вмиг расчленят, зажалят, зажарят с паприкой на обед.
Знали б твои мужчины, чего лишали, ты б чаще слышала слово «нет».



С пером в груди

Стоит перо мокрить, дрекольё тупить,
Сыпать взахлёб корицу и кориандр?
Выдумай тыщу маршей, три тыщи мантр,
А лиргерой твой равно всё испит, избит.

Стоит ли пресс качать – кокон у плеча,
Сколько его от времени ни хранили,
Дактилем его пальцы ни коротили,
Он под рукою выкручивался, крича.

Сколько ни морщи бровь, из ладони кровь
Ни выпускай – тебе с ним не побрататься,
Мучайся с ним да пой ему «Накойкаци»,
И вот когда ему надоест стебаться –

Вывернется кириллицею на зов.



Памятник Рукотворный

Подойти к какому бы бонзе, гонзе,
Чтоб тебя наконец-то воздвигли в бронзе,
Выпивали мензурки бы, пёрли розы
И давали б тебе салют.
Их, безбожников страждущих, просто тыщи,
Пусть стихи твои прячут за голенища,
Ты же та, что они безуспешно ищут,
И не чают, что хоп – найдут.
А они же масса, они же глина,
Тебе тут такая была б малина,
Что куда ни лети жёлтым цеппелином,
То везде шведский стол и рай,
Ты же Биркин вылитая, литая,
Монолитная, кровь с молоком, витая,

Только Фатум твой мякиш во рту катает,
Не пуская за буй и край.



Снизу

Вот неделька-то выдалась у Святого Петра:
То Татарский к нему, а то пачками - режиссёры.
Пересохла, видать, казна, недостача, видать, добра,
Я под Ним всё хожу внимательно, от бедра,
А Он знай да вонзай в бока золотые шпоры.

Видно, выдохся там Создателев пантеон,
И хоть вейся угрём, хоть в поле беги изюбрем,
Он - отличный пловец. Нагоняет одним гребком.
Хоть кулак и тонок, прозрачен да невесом, -
Только ноготь, который придавит тебя, зазубрен.

А когда и тебя прихлопнет, прикроет шаль,
Тоже выйдешь бочком, бочком изо всех парадов -
Чистить перья, кадильную нюхать шмаль,
Любоваться на местных лилейных краль,
Клеить рифмы из кучевых над тайгой и МКАДом.

Но пока не надо ещё. Не надо.